Что же касается меня, то я родился в те благословенные междувоенные года, когда верилось, что больше никогда не будет войн, ни одной, и все так ценят мир, что никогда - не войдут в реку новой войны.Меня, увы, до сих пор веселит подобное "никогда". В заброшенном доме страшно, и водятся призраки, но, тем не менее, всех окрестных ребят, словно магнитом, тянет к выломанным рамам и разбитым окнам. И пусть по рассохшимся половицам легким шагом, едва поднимая пыль и приминая проросшие травинки и пройдет невинно убитая Мэри, и сердце уйдет в пятки и, сбегая с холма, ты тысячу раз заречешься приходить и заглядывать в окна - ибо больше никогда - но на следующую ночь все повторится.С теми или иными изменениями сценария.
Так случилось, что во времена моего детства таких брошенных домов стало больше, чем обычно. Нет, причиной была не война - к моменту начала того, что, собственно, именуется началом этих записок - та война отгремела, и люди уже чуть ли не полвека жили в мире. Ну не сказать, что в мире полном - на границах бывшей Империи, которая лишь готовилась рухнуть и под своими руинами погрести своё величие - уже тлели огоньки недовольства. Кто-то - для меня уже ушедший - ушедший в Земли Потерянных Людей - шагнув с трассы - хрипел разорванным горлом в микрофон на шипящую пленку о том, что такие, как он, ждут перемен. И люди хрипели вместе с ним - ибо наутро страх перед разбитыми окнами забывается. Они думали - не все, конечно,- что именно Империя заставляет их именно так хрипеть, а не петь во весь голос, что Империя стала застенками, где можно говорить именно так - с надрывом и хрипом. Хотя, это, верно оттого, что я был мал - и не совсем понимал, что именно заставляет людей именно так говорить.
Для меня - в затерянном степном городишке, который можно было обойти меньше, чем за день - казалось странным то, что происходит вовне. Да, написал и подумал - что надо этот Город описать отдельно.
Он никогда не претендовал на Центр и причину всего. И вряд ли будет претендовать в будущем. Сейчас, увы, он почти умер - оттого, что не стало Империи, которой он приснился. Страны, в которой под красными звездами мечтали о чистом небе и походах по пыльным дорожкам далёких планет. Город был вещью в себе, народ называл их "ящиками" и, он, этот "ящик", как-то странно умудрился встать на вершине местной Лысой горы. Видимо, отсюда ближе к звездам, и, верно, город сам так захотел - родиться именно тут и именно так. Общество этого странного места было весьма ограниченно - в виду специфики - ибо в нем разрабатывались пороха и топливные смеси - и он был накрепко связан с тем местом, которое я считаю своим домом нынче. И связь эта была длиннее, чем то количество лет, что было на момент начала моих воспоминаний. Где-то там, далеко-далеко по весне и по осени тянуще гудели и стучали поезда, гулкое эхо гуляло в дубравах посадок (от суховеев) да по степи и откуда-то вдруг - летом - приносило запах моря и раскаленного степного разнотравья. Это, верно, есть только у меня -летнее полуденное марево и сизый дымок от терриконов - на горизонте. Я мечтал, что однажды они вновь станут горами - и с них будут спускаться туманы и прохлада. И иногда мне казалось - что я вижу снежную шапку - правда, пока еще маленькую, легкую - из нескольких снежинок - но стоит подождать...
Но для тех, кто никогда не будет в курсе, что такое террикон поясняю. Это гора отработанной породы. Обычно возле, соответственно, угольной шахты. Таких было очень много вокруг моего города - потому как до распада одной страны на множество мелких - уголь из этих шахт - называемый атранцитом - считался одним из лучших не только в Империи, но и в мире.
Правда, если уж вспоминать совсем честно - то шахтеров можно было опознать запросто - по черной въевшейся в кожу полоске угольной пыли вокруг глаз,да - у более старших -сухой кашель. Силикоз, он же антрацитокоз легких. Уголек не зря -родственник бриллиантов - так же коварен и смертелен.